September 4th, 2011

Европа это больше чем евро

Onet.pl Biznes
31 sie, 15:50
Europa to więcej niż euro

Zdaniem historyka Hansa-Joachima Votha Europejska Unia Walutowa nie ma przyszłości. Uważa on, że wystąpienie bogatszych krajów z unii jest możliwe i przestrzega przed niepokojami w biedniejszych krajach.

Hans-Joachim Voth (43 lata) studiował i uzyskał tytuł doktora na Uniwersytecie Oksfordzkim, potem pracował dla firmy doradczej McKinsey. Dziś Voth wykłada historię ekonomii na renomowanym Uniwersytecie Pompeu Fabry w Barcelonie. Wraz z innym historykiem myśli ekonomicznej Jacopo Ponticellim opublikował w tym roku rozprawę zatytułowaną „Austerity and Anarchy” (z ang. „Kryzys i anarchia”).

SPIEGEL: Panie Profesorze, jak Pan myśli, jak długo wytrzyma jeszcze euro?

Voth: Pięć lat. W dzisiejszej formie euro nie jest w stanie przetrwać dłużej. Oczywiście dzięki euroobligacjom i wzmożonej redystrybucji fiskalnej można zrobić ze strefy euro pełną unię transferową. Wtedy euro byłoby jednak inną walutą, niż planowano i obiecano wyborcom. Jeśli szefowie państw i rządów nie zdecydują się w końcu na ten krok, to najprawdopodobniej dojdzie do rozpadu strefy euro.

SPIEGEL: Dlaczego euro nie miałoby przetrwać?

Voth: Można utrzymywać przy życiu złe rozwiązania gospodarcze, ale pojawia się wtedy pytanie, komu ma to służyć, jak długo wytrzymamy ból i jakie będziemy mieć z tego korzyści. Euro może technicznie przetrwać, również ciągłe ataki na rynku obligacji, które potęgują ból. Jednak wtedy zaostrzy się fundamentalny problem, polegający na tym, że w krajach ze sztywnymi rynkami pracy zniknie główny bufor.

SPIEGEL: …ponieważ te kraje nie będą mogły już dopasować swojej waluty do warunków ekonomicznych w danym państwie.

Voth: Gdyby Hiszpania tkwiła wcześniej w takich tarapatach jak dziś, gdy jednostkowe koszty pracy były za duże, wzrost gospodarczy za niski, a bezrobocie wysokie, wtedy peseta zostałaby po prostu zdewaluowana o 20 procent. Hiszpania musiałaby zmienić tylko jedną cenę, tj. cenę swojej waluty, a wtedy w odzyskaniu konkurencyjności pomógłby zasadniczo sam rynek. Samochody mogłyby być dalej produkowane w Pampelunie i Sewilli, ceny nieruchomości na Costa Brava byłyby przystępne. Nie trzeba by ciąć zarobków i zbijać cen. I tyle.

SPIEGEL: Tymczasem teraz Europejski Bank Centralny i Międzynarodowy Fundusz Walutowy zmuszają takie kraje jak Hiszpania do reform. Dlaczego ta droga nie jest w stanie wyprowadzić takich krajów z kryzysu?

Voth: W Hiszpanii jeszcze w 2009 roku, a więc w samym środku kryzysu, kiedy rząd Zapatero już – choć bez przekonania – wprowadzał reformy, płace wzrosły o 4,3 procent. Nie ma powodu wierzyć, że reformy, które są teraz niezbędne do wyjścia z impasu, są dziś pod względem politycznym możliwe do przeprowadzenia.

SPIEGEL: Jakie reformy uważa Pan za niezbędne, żeby skonsolidować kraj?

Voth: Rząd nie tylko musi zrewidować budżet, lecz musi również obniżyć jednostkowe koszty pracy o 10 do 15 procent.

SPIEGEL: Od 2000 roku Niemcom w miarę się to udało, czemu nie miałoby się udać Hiszpanom?

Voth: W Niemczech czy w Holandii wspierającą rolę odgrywają związki zawodowe. W obu tych krajach rząd może liczyć na konsensus. Tego kompromisowego rozwiązania nie ma w Hiszpanii. Nie ma tam związku zawodowego, który zaakceptowałby fakt, że nie da się więcej wydać, niż się zarobiło. Musimy zacząć brać na poważnie różnice kulturowe istniejące w Unii Europejskiej. Hiszpanie nie są Holendrami, a Grecy to nie Niemcy.

SPIEGEL: Czy jest Pan za tym, żeby rozwiązać problem długotrwałego kryzysu poprzez wykluczenie niektórych krajów ze strefy euro?

Voth: To zależy, jak Unia Europejska zamierza rozwiązać kryzys. Jeśli nie miałoby dojść do unii transferowej, niektóre kraje muszą opuścić strefę. Pod względem technicznym oba rozwiązania są możliwe.

SPIEGEL: Kto miałby rozstać się z euro i powrócić do waluty narodowej?

Voth: Łatwiej jest, jeśli zrobią to silniejsze kraje. Dla Niemiec byłoby to o wiele prostsze niż dla Grecji. Największym bowiem problemem są banki. W momencie, kiedy kraj o miękkiej walucie występuje ze strefy euro, wszyscy obywatele ogołacają swoje konta bankowe żądając wypłat w gotówce. Sektor bankowy upada. Natomiast kiedy państwo nie pozwala wypłacać gotówki, tak jak to było w Argentynie w 2001 roku, załamuje się konsumpcja i inwestycje.

SPIEGEL: Takich problemów Niemcy nie musiałyby się obawiać, ale z jakimi skutkami musiałyby walczyć kraje o twardej walucie?

Voth: Świat będzie stał w kolejce, żeby wymienić swoje pieniądze na markę. Banki tracą pieniądze na inwestycjach zagranicznych, jednak dostają jeszcze więcej udziałów za darmo. Dojdzie do rewaloryzacji – czy będzie to dobre, czy złe dla Niemiec, o tym można dyskutować. Jednak w każdym razie powróci narodowa waluta, która będzie działać jak bufor amortyzujący kryzys.

SPIEGEL: Niemiecki eksport byłby w dużych tarapatach, gdyby marka zyskała na wartości.

Voth: To prawda, jednak import na całym świecie byłby wtedy tańszy, co również nie jest do pogardzenia. A zagraniczne dobra inwestycyjne – firmy lub nieruchomości – byłyby dla niemieckich inwestorów o wiele bardziej przystępne.

SPIEGEL: Jeśli nie da się utrzymać wspólnej waluty, to czy „projekt Europa” ma szanse przetrwać?

Voth: Uważam, że konsekwencje wynikające z upadku euro są przesadzone. Nie każda bezmyślna koncepcja musi być za wszelką cenę broniona. Europa jest pojęciem o wiele szerszym niż Unia Europejska, a Unia Europejska jest czymś więcej niż euro.

SPIEGEL: Dlaczego uważa Pan, że euro to bezmyślna koncepcja?

Voth: Dlatego że to zasadniczo złe rozwiązanie nieistniejącego problemu – jest to obiekt o dużym prestiżu politycznym z dużymi wadami natury ekonomicznej. Wszyscy myśleli, że różnice strukturalne między krajami strefy euro automatycznie znikną. Jednak po roku 2000 niskie oprocentowanie euro sztucznie napędziło wzrost w krajach słabszych ekonomicznie i zwiększało ceny nieruchomości do niewyobrażalnych rozmiarów. Tego rodzaju bańka spekulacyjna jest może zabawna, póki nie pęka, ale każda impreza kiedyś się kończy. Wtedy następuje przebudzenie. Tempo wzrostu maleje, bezrobocie wzrasta. Banki, które udzieliły zbyt wiele kredytów, stają się hamulcem dla wzrostu. W ten sposób zwiększają się rozbieżności strukturalne, który miały przecież maleć. Bez redystrybucji środków z krajów bogatszych do krajów słabszych ekonomicznie lub bez elastyczniejszych gospodarek narodowych euro na dłuższą metę nie ma szans przetrwać. Ani pierwsze rozwiązanie, ani drugie nie są dziś możliwe do przeprowadzenia z powodów politycznych.

SPIEGEL: Próby pokonania kryzysu przez wprowadzenie działań oszczędnościowych kończą się odrzuceniem przez społeczeństwo i prowadzą do kryzysu politycznego. Czy jest to nieunikniona cena narzucanych reform?

Voth: W ciągu najbliższych pięciu lat w wielu krajach Europy zostaną wprowadzone programy oszczędnościowe, przynajmniej póki rynki obligacji nie otrzymają od niemieckiego płatnika złotego czeku. Jednocześnie będą zwiększać się niepokoje społeczne. Kryzys i anarchia są ściśle ze sobą powiązane. Dowiedliśmy tego w opracowaniu obejmującym lata 1919–2009.

SPIEGEL: Czy ma Pan na myśli działania kanclerza Rzeszy Heinricha Brüninga, którego polityka oszczędnościowa doprowadziła na początku lat 30. ubiegłego wieku do recesji?

Voth: Programy oszczędnościowe Brüninga nie wywołały światowego kryzysu gospodarczego, lecz stanowczo pogorszyły jego skutki w Niemczech. Nas interesują skutki ładu społecznego. Z Jacopo Ponticellim przyjrzeliśmy się nie tylko historii gospodarczej Niemiec, lecz również historii 28 europejskich krajów na przestrzeni 90 lat. Rzeczywiście to prawda, że oszczędności sięgające jednego punktu procentowego PKB wywołują niepokoje społeczne. Gdy osiągają dwa lub trzy punkty procentowe, te znacznie się nasilają.
SPIEGEL: A takie społeczne wrzenie zaostrza sytuację ekonomiczną.

Voth: Za każdym razem, kiedy przez rosnącą niepewność ekonomiczną kraj staje się niestabilny politycznie, cierpi na tym wzrost gospodarczy. Jest to samonapędzający się proces: pod naciskiem rynków obligacji ograniczane jest państwo socjalne, co prowadzi do demonstracji na ulicach. Wtedy wzrasta niepewność polityczna i gospodarka się kurczy. A ponieważ sytuacja jest dramatyczna, państwo musi dalej ciąć wydatki.

SPIEGEL: W takim procesie cierpi również klasa średnia stanowiąca filar demokracji. W którym kraju kryzys posunął się najdalej?

Voth: W Grecji. Gdyby przewidziane cięcia weszły naprawdę w życie, osiągnęłyby pułap działań oszczędnościowych kanclerza Brüninga. Oczywiście wydatki socjalne w Grecji są dziś na zupełnie innym poziomie niż w Niemczech w 1930 roku – państwo troszczy się o ubogich obywateli, ale zmiany osiągnęłyby zasięg podobny do końcowej fazy Republiki Weimarskiej.

SPIEGEL: Myśli Pan, że taka głęboka ingerencja w państwo socjalne uratowałaby Grecję?

Voth: Żeby naprawdę móc spłacić długi, Grecja musiałaby pójść o wiele dalej, niż Brüning zrobił to w Niemczech. Nawet przy bardzo optymistycznych założeniach kraj ten musiałby przez dziesiątki lat osiągać nadwyżki budżetowe od 6 do 10 procent PKB i z nich obsługiwać zadłużenie zagraniczne, przede wszystkim w bankach europejskich.

SPIEGEL: Wtedy automatycznie pojawią się nastroje antyeuropejskie.

Voth: Dla południowych Europejczyków euro znaczy mniej więcej coś takiego: wreszcie wżeniliśmy się w bogatą rodzinę. Nie zrezygnują z tego, co właśnie zdobyli.

SPIEGEL: Jaka jest alternatywa do konsolidacji w drodze oszczędności budżetowych?

Voth: Będzie mniej niepokojów, jeśli państwo rozejrzy się za dodatkowymi dochodami. O wiele łatwiej i mniej ryzykownie jest podnieść podatki zamiast gwałtownie ciąć wydatki – szczególnie tam, gdzie równowaga społeczna w państwie pozostawia wiele do życzenia.

SPIEGEL: O jakich podatkach Pan mówi?

Voth: O podatkach konsumpcyjnych, takich jak VAT, akcyza na wyroby tytoniowe lub podatek od olejów mineralnych. Ludzie mieszkają na przedmieściach wielkich miast i nie pozostaje im nic innego, jak dojeżdżać do centrum samochodem.

SPIEGEL: Ale wyższymi podatkami konsumpcyjnymi nie będzie Pan w stanie dobrać się do najobfitszego źródła, czyli do osób najbardziej zamożnych. Amerykański miliarder Warren Buffett dosłownie pali się do płacenia wyższych podatków.

Voth: Problemem nie jest Warren Buffett, problemem są ludzie, którzy są tak bogaci jak Warren Buffett, ale nie mają ochoty płacić podatków. Zmieniają miejsca zamieszkania, żeby na podatki wydać jak najmniej. Nowe prawo może zadba o dobre samopoczucie, ale to nie wygeneruje dochodów.

SPIEGEL: Dotyczy to również podatku od majątku?

Voth: Darzę ten podatek szczerą sympatią, jednak ma on sens tylko wtedy, gdy we wszystkich krajach jest on taki sam. Natomiast nie rozumiem, dlaczego dochód nie zarobiony, np. pochodzący ze spadku, jest niżej opodatkowany niż dochód zarobiony. Dzieci zamożnych rodziców i tak korzystają z wielu przywilejów, nie muszą więc jeszcze dziedziczyć milionów.

SPIEGEL: Obecnie kraje strefy euro zdecydowały się na cięcia wydatków państwowych zamiast podwyżki podatków. Europejski Bank Centralny skupuje obligacje zagrożonych państw. Może zostaną niedługo wprowadzone euroobligacje. Jak to się skończy? Wielką inflacją?

Voth: Trochę większa inflacja jest całkiem możliwa. Dobrze wiemy, jak oczekiwanie inflacji podsyca samą inflację. Kiedy ludzie pomyślą, że jutro ich pieniądze będą mniej warte niż dziś, wydadzą je. Możliwe, że dojdzie do reakcji panicznych. Obecnie mamy do czynienia co najwyżej ze zjawiskami marginalnymi. Nie martwiłbym się tym.

SPIEGEL: Jak długo trwają przeciętnie tego rodzaju kryzysy?

Voth: Kryzysy tego rodzaju zdarzają się nadzwyczaj rzadko. Światowy kryzys gospodarczy i kilka głębszych załamań – choćby w Ameryce Łacińskiej w latach 80. lub w Azji po 1997 roku – są porównywalne z dzisiejszym kryzysem. I to byłoby na tyle. Według danych statystycznych kryzysy gospodarcze, które zostały wywołane przez bańkę na rynku nieruchomości, trwały przeciętnie siedem lat. Aczkolwiek jest też fenomen Japonii, gdzie kryzys trwa już od 20 lat. Lub Ameryki, która jest dziś na poziomie wyników gospodarczych z 2007 roku, choć na podstawie swojego potencjału powinna być o wiele dalej.

SPIEGEL: Daje Pan euro jeszcze pięć lat. A jak Pana zdaniem będzie wtedy wyglądała Europa?

Voth: Mogę wyobrazić sobie świat z okrojoną strefą euro, do której należą Francja, Włochy, kraje śródziemnomorskie, i może też Belgia. Poza tym będzie stara strefa marki niemieckiej, do której należeć będą Niemcy, Austria, Holandia, może też Dania, i być może Finlandia, które nie będą miały problemu z utrzymaniem podobnej polityki pieniężnej jak Niemcy. Podobne warunki mieliśmy w czasach Europejskiego Mechanizmu Kursów Walutowych ERM. To było optymalne rozwiązanie, tylko potem porzuciliśmy je na rzecz euro.

SPIEGEL: Dziękujemy za rozmowę.

Alexander Jung, Gerhard Spörl

Der Spiegel
Copyright 1996-2011 Grupa Onet.pl SA

Гитлер одерживал победы благодаря Сталину

Гитлер одерживал победы благодаря Сталину

перейти к обсуждению ...

Советское руководство, ненавидевшее Запад, видело в нацистской Германии подходящего партнера

Вождь и фюрер состояли в трогательной переписке
СССР заправлял машину вермахта

Многие и по сей день уверены в мудрости и прозорливости
Сталина. Принято считать, что договор с Гитлером помог избежать
гитлеровского нападения уже осенью 1939 года, оттянуть войну насколько
возможно и лучше к ней подготовиться. В реальности отказ подписать
договор с Германией в августе 1939 года нисколько бы не повредил
безопасности Советского Союза.

Конечно, Гитлер всегда ненавидел нашу страну и намеревался ее
уничтожить. Но в 1939 году, как свидетельствуют документы Третьего
рейха, ни с военной, ни с экономической, ни с внешнеполитической точки
зрения Германия не была готова к войне с Советским Союзом! Столкновение с
СССР закончилось бы победой Красной армии. Да и не решился бы Гитлер на
большую войну с на Востоке, имея в тылу враждебную Францию. А вот к
лету 1941 года противников у Гитлера в Европе не останется, и вермахт
станет иным…

Сталин помог Гитлеру ликвидировать Польшу, которая была
буфером между двумя странами, а затем позволил уничтожить французскую
армию, отвлекавшую вермахт на западе. Неспособность Сталина здраво
оценивать внешнеполитическую ситуацию обошлась России в десятки
миллионов жизней.

На стороне Германии

Сближение с нацистской Германией не было ситуативным, продиктованным
тогдашней политической необходимостью, а основывалось на фундаментальных
представлениях советского военного и политического истеблишмента,
который презирал Польшу и ненавидел Запад, но увидел в Гитлере
подходящего партнера.

1 сентября 1939 года Гитлер напал на Польшу. Выполняя свои
обязательства, Франция и Англия объявили войну Германии. Началась Вторая
мировая. Генеральный секретарь исполкома Коминтерна Георгий Димитров 5
сентября попросил Сталина о встрече, чтобы выяснить, какой должна быть
позиция коммунистических партий. 7 сентября Сталин его принял.

— Война идет между двумя группами капиталистических стран за передел
мира, за господство над миром! — объяснил Сталин. — Мы не прочь, чтобы
они подрались хорошенько и ослабили друг друга.

Польшу Сталин назвал фашистской:

— Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним
буржуазным фашистским государством меньше! Что, плохо было бы, если в
результате разгрома Польши мы распространим социалистическую систему на
новые территории и население?

Указание Сталина было оформлено в виде директивы секретариата
исполкома Коминтерна всем компартиям: «Международный пролетариат не
может ни в коем случае защищать фашистскую Польшу…» Коммунистам, которые
собрались в Польшу, чтобы, как в Испании, сражаться против фашистов,
запретили это делать.

9 сентября нарком Ворошилов и начальник Генерального штаба Шапошников
подписали директиву, которая предписывала войскам Белорусского и
Киевского особых военных округов в ночь с 12 на 13 сентября перейти в
наступление и разгромить польскую армию. Но выяснилось, что Варшава еще
держится. Наступление Красной армии отложили. Поляки отчаянно защищали
свою столицу. Варшавяне, мужчины и женщины, рыли окопы и строили
баррикады. Москву упорство поляков раздражало.

10 сентября нарком иностранных дел Молотов пригласил германского
посла Шуленбурга и предупредил: Москва намерена заявить, что Польша
разваливается на куски и Советский Союз вынужден прийти на помощь
украинцам и белорусам:

— Это даст Советскому Союзу благовидный предлог и возможность не
выглядеть агрессором. Советское правительство, к сожалению, не видит
другого предлога, поскольку до сих пор Советский Союз не беспокоился о
национальных меньшинствах в Польше и должен так или иначе оправдать свое
вмешательство в глазах заграницы.

«Близорукие антифашисты»

Не было у нацистской Германии в ту пору лучшего друга и защитника,
чем глава советского правительства и нарком иностранных дел Вячеслав
Михайлович Молотов. Его раздраженные слова о «близоруких антифашистах»
потрясли советских людей, которые привыкли считать фашистов врагами. А
Молотов с трибуны Верховного Совета распекал соотечественников, не
успевших вовремя переориентироваться:

— В нашей стране были некоторые близорукие люди, которые, увлекшись
упрощенной антифашистской агитацией, забывали о провокаторской роли
наших врагов.

Говоря о врагах, он имел в виду Англию и Францию, которые считались агрессорами.

Москва и Берлин сделали совместное заявление относительно начавшейся
мировой войны. Сталин продиктовал такой текст: «Англия и Франция несут
ответственность за продолжение войны, причем в случае продолжения войны
Германия и СССР будут поддерживать контакт и консультироваться друг с
другом о необходимых мерах для того, чтобы добиться мира».

Немецкое военное командование получило согласие Москвы заправлять
топливом подводные лодки и боевые корабли военно-морского флота Германии
на советских базах.

Сталинское видение событий сформулировал его преданный помощник —
начальник политуправления Красной армии армейский комиссар 1-го ранга
Лев Захарович Мехлис, выступая 10 ноября 1939 года перед советскими
писателями:

— Главный враг — это, конечно, Англия. А Германия делает, в общем,
полезное дело, расшатывая Британскую империю. Разрушение ее поведет к
общему краху империализма…

Коммунистические партии получили из Москвы распоряжение прекратить
антифашистскую пропаганду. Секретариат исполкома Коминтерна
констатировал: «Англия и Франция стали агрессорами — они развязали войну
против Германии и стараются расширить военный фронт с тем, чтобы
превратить начатую ими войну в антисоветскую войну».

Европейским коммунистическим партиям было велено сотрудничать с
немецкими оккупационными властями. Журнал голландской компартии
«Политика и культура» опубликовал редакционную статью с призывом к
населению «корректно относиться к немецким войскам». И это говорилось о
нацистских оккупантах!.. Когда немецкие войска входили в Париж,
некоторые сотрудники советского полпредства приветственно махали им
руками. Французские коммунисты обратились к немцам с просьбой разрешить
выпуск газеты «Юманите». Но от позора французских коммунистов спасли
сами немцы, которые отказались иметь с ними дело…

Сталин и Молотов разорвали дипломатические отношения с
правительствами оккупированных европейских стран в изгнании. И признали
марионеточные правительства, которые были созданы немцами в
оккупированных странах. Это было признание и фактическое одобрение всех
завоеваний Гитлера.

Зачем это нужно было Гитлеру?

Немецкая военная экономика существовала за счет импортных поставок.
Сама Германия в избытке имела только уголь. Но в 1939 году Третий рейх
фактически обанкротился. Дефицит платежного баланса покрывался с помощью
печатного станка. Объем бумажных денег перед войной увеличился вдвое.
Руководство имперского банка сообщило Гитлеру, что золотовалютные запасы
рейха больше не существуют. Нет валюты — нет закупок, которых требует
вермахт.

15 апреля 1939 года главнокомандующий сухопутными войсками генерал Вальтер фон Браухич представил Гитлеру доклад:

«Сегодняшняя нехватка высококачественной стали напоминает ситуацию
Первой мировой войны… Армия лишена стали, которая необходима для
оснащения вооруженных сил современным наступательным оружием».

Через несколько месяц Браухич вновь обратился к Гитлеру за помощью —
исчезла медь, а собственной меди в Германии не было, ее закупали за
границей. Из-за отсутствия меди прекратился выпуск мин и упал выпуск
артиллерийских снарядов. Вполовину сократился выпуск 105-миллиметровых
гаубиц, составлявших основу немецкой артиллерии. Остановилось
производство армейских карабинов — главного оружия пехоты.

24 мая 1939 года генерал-майор Георг Томас, начальник экономического
управления вермахта, представил командованию свои расчеты: Германия
выделяет 23 процента национального дохода на нужды вооруженных сил,
Франция — 17 процентов, Англия — 12, США — всего два. Иначе говоря:
западные державы обладают большими резервами для наращивания военных
усилий, а Германия уже почти достигла пределов своих возможностей. Но
экономический потенциал врагов нацистского государства уже превышает
возможности Германии.

Осенью 1939 года боевые возможности вермахта и состояние военной
экономики Германии позволяли вести только короткую войну с более слабым
противником — Польшей. Новые танки и автоматическое оружие поступали в
вермахт с большим опозданием. Боеприпасов могло хватить всего на
несколько недель. Генералы недоумевали: как действовать, если Франция
сразу нанесет удар на западе? Вступление в войну западных держав и СССР
грозило Германии катастрофой.

Вот почему Гитлер решился напасть на Польшу, только получив согласие
Сталина поделить страну и поддержать Германию. Как бы Гитлер воевал без
советских поставок стратегически важного сырья и продовольствия?

Польская кампания выявила серьезные недостатки вермахта и военной
промышленности, о чем знали немногие. Авиация исчерпала запас бомб и не
была готова к продолжению военных действий. Выявилась недостаточная
выучка пехотных подразделений. Проблемы возникли и с танковыми частями.
Меньше чем за месяц четверть боевых машин были либо повреждены в бою,
либо вышли из строя. Легкие танки Т-1 и Т-11 вообще не годились для
современной войны, требовали замены. Но именно в этот критический для
Германии период, между октябрем 1939-го и октябрем 1940 года, выпуск
танков наполовину сократился. Больше всего Гитлера, помнившего Первую
мировую, беспокоила нехватка боеприпасов.

В 1939 году массовая переброска войск сначала на восток (к польской
границе), потом на запад оказалась непосильной для транспортной системы.
Железные дороги не справлялись с потребностями вермахта. Имперские
железные дороги не получили и половины потребного им количества стали,
чтобы поддерживать пути в рабочем состоянии. Прекращение пассажирских
перевозок не спасло от того, что десятки тысяч вагонов и платформ
застряли в пробках.

Немецкая экономика полностью зависела от угля. Но его залежи
находились в западных и восточных приграничных районах — в Руре и
Силезии. Транспортировка угля в промышленные районы съедала треть
возможностей немецких железных дорог. С декабря 1939 года шахтеры не
могли отправлять добытый уголь потребителям.

Главком Вернер фон Браухич и начальник генштаба Франц Гальдер
потребовали серьезной передышки для подготовки войны на западе: нужно
пополнить технический парк и арсеналы, подготовить еще миллион
призывников. Гитлер не хотел ждать, но вынужден был согласиться.
Операция против Франции была перенесена на май 1940 года. Так что
воевать с Красной армией осенью тридцать девятого вермахту было не под
силу.

Спасение приходит из Москвы

Германия оказалась в экономической изоляции. Вступление в войну
Франции и Англии отрезало ее от поставок из-за рубежа. Импорт важнейших
видов сырья —нефти, железной руды, меди — упал до кризисно низкого
уровня. Экономика, полностью зависящая от импортных поставок, была на
грани полного развала. Немецкую военную машину спасало только
экономическое соглашение с Москвой.

В сентябре 1939 года британское правительство информировало СССР о
введении морской блокады Германии и намерении досматривать и задерживать
суда, которые будут перевозить грузы, усиливающие немецкий военный
потенциал. Англичане не без оснований полагали, что морская блокада
станет для нацистов чувствительным ударом. Но Гитлер успокоил своих
генералов:

— Нам нечего бояться британской блокады. Восток поставит нам зерно, скот, уголь, свинец, цинк.

Фюрер оказался прав.

В газете «Известия» появилась статья «Война на море», в которой
содержалось обещание снабжать нацистскую Германию сырьем. Ответ
советского правительства на британскую ноту был составлен в крайне
жестких выражениях. Немцы остались довольны. Министр пропаганды Йозеф
Геббельс распорядился сообщить о советской позиции на первых полосах
всех газет.

В середине ноября 1939 года на переговорах в Берлине глава большой
советской экономической делегации нарком судостроительной промышленности
Иван Федорович Тевосян со значением заметил:

— Советское правительство не любой стране согласилось бы отпускать в
таких больших количествах и такие виды сырья, которые оно будет
поставлять Германии.

Сталин, в свою очередь, объяснил немецкой хозяйственной делегации, что не считает торговлю с Германией чисто коммерческим делом:

— Это помощь Германии. В этом легко убедиться. Советская сторона,
продавая хлеб Германии, безусловно оказывает помощь, так как тот хлеб
можно было бы продать кому-то другому за золото… Нигде Германия не
получит сейчас за марки нефти, зерна, хлопка, руды, цветных материалов.
Оцените это и признайте экономической помощью. Советский Союз нажил себе
из-за этого немало врагов. Но я хочу, чтобы вы поняли — ни Англия, ни
Франция не смогут столкнуть Советский Союз с пути дружбы с Германией.

7 января 1940 года Молотов сказал немецкому послу в Москве:

— Мы даем Германии сырье, которое не является для нас излишним, а
делаем это за счет урезывания нужд обороны и хозяйственного плана.

В 1940 году больше половины советского экспорта уходило в Германию. В
общей сложности Гитлер получил от Сталина восемьсот с лишним тысяч тонн
нефти, полтора миллиона тонн зерна, а также медь, никель, олово,
молибден, вольфрам и кобальт — стратегически важные материалы, без
которых бы военная промышленность Германии остановилась. Ни в одной
другой стране нацисты бы этого не купили.

Некоторые виды сырья, нужного немецкой военной промышленности,
Советский Союз специально покупал в других странах и поставлял Германии.
Это в первую очередь редкие металлы и каучук, без которого бы
моторизованные части вермахта через несколько недель остановились.

6 марта 1941 года посол Шуленбург передал Молотову просьбу Берлина
ускорить поставки каучука и ряда цветных металлов. Молотов обещал
помочь. А 10 марта сообщил послу, что обещание будет исполнено. До
нападения на Советский Союз оставалось два с половиной месяца…

Столь же жизненно важными были для Германии поставки советского
продовольствия. Почти треть населения работала в сельском хозяйстве, но
страна не могла себя прокормить. Германия начала Вторую мировую войну,
имея меньше девяти миллионов тонн зерна. Через год войны остался
миллион. Военные победы 1940 года не уменьшили зависимость Германии от
поставок из Советского Союза. Немцы поставили вопрос об удвоении
поставок зерна, которые уже достигли миллиона тонн в год. И получили
согласие — Сталин и Молотов проводили политику умиротворения Гитлера и
шли на серьезные уступки в торгово-экономических делах. Они изъявили
готовность распечатать стратегические запасы зерна, чтобы удовлетворить
просьбу Германии.

Весной 1941 года немцы жаловались, что цена на пшеницу и рожь для них непомерно высока. Москва скинула цену на четверть.

3 июня 1941 года особо секретным решением Политбюро разрешило «из
особых запасов» дополнительно поставить в Германию тысячи тонн
стратегического сырья, необходимого военной промышленности: медь,
никель, олово, молибден и вольфрам.

Почему Гитлер решился напасть?

Военно-экономический потенциал Германии не позволял ей воевать со всем миром.

Герман Геринг сказал своим подчиненным в министерстве авиации, что
для победы ему нужен воздушный флот — 21 тысяча самолетов. В реальности
максимум, что имели люфтваффе, — это пять тысяч самолетов (в декабре
1944 года).

В 1940 году Соединенные Штаты выпустили шесть тысяч самолетов, из них
две тысячи получила Англия. В 41-м американцы выпустили 19 с лишним
тысяч самолетов, из них пять тысяч отправили в Англию. В 42-м они
произвели 48 тысяч машин, из них Англия получила семь с лишним тысяч.
Красная армия в апреле 1945 года имела 17 тысяч самолетов…

Для такой страны, как Германия, выпуск 21 тысячи самолетов был
недостижимой целью. Германия не имела таких средств и такого количества
топлива. Та же проблема ограничивала возможности немецкого флота.
Авиационные заводы получали на треть меньше алюминия, чем требовалось, и
лишь половину потребной им меди. Чтобы продолжить выпуск
бомбардировщиков «Юнкерс-88», пришлось пожертвовать более старой моделью
— пикирующим бомбардировщиком «Юнкерс-87» («Штука»), хотя машина хорошо
себя показала в Испании. Между тем «Юнкерс-88» оказался неудачным:
невысокая скорость и слабое вооружение. Во время битвы за Англию в одном
из рапортов начальству говорилось: «Экипажи боятся не врага, они боятся
летать на Ю-88».

В 1940—1941 годах в Германии наблюдались стагнация военного
производства и катастрофическое падение производительности труда. В 1940
году, когда Германия потратила на оружие шесть миллиардов долларов, а
Великобритания всего три с половиной миллиарда, британская
промышленность выпустила в двенадцать раз больше бронированных
автомобилей, больше боевых кораблей, танков и артиллерийских орудий.

Обострилась проблема с топливом. Германия импортировала нефть — в
основном из Румынии. Кроме того, немецкие заводы выпускали синтетический
бензин: четыре миллиона тонн в 40-м году, шесть с половиной миллионов
тонн (это был максимум) в 43-м. Эти объемы не обеспечивали потребности
вермахта.

В конце мая 1941 года генерал Адольф фон Шелль доложил командованию,
что вермахту придется отказываться от моторов из-за нехватки топлива.
Страдала подготовка военных летчиков. Водителей в вермахте сажали за
руль после того, как они проедут всего пятнадцать километров, то есть
неопытных новичков. В ноябре 41-го остановилась работа на заводе
компании «Опель», где выпускали грузовики для вермахта: не осталось ни
капли бензина, чтобы грузовики могли выехать из сборочного цеха.

Германия оккупировала большую часть Западной Европы, но это не решило
ее проблем. Помощь Соединенных Штатов помогла Англии выжить и
продолжить борьбу. Гитлер решил, что если он не захватит ресурсы
Советского Союза, то мировой войны ему не выиграть. Репутация Красной
армии после сталинских репрессий и неудачной финской войны была такова,
что Гитлер не сомневался в быстрой и легкой победе.

Авантюра

Полный авантюризм Гитлера, его беспримерная наглость и
самоуверенность помешали ему понять, что войну с Советским Союзом
Германия выиграть не может.

Обширная территория, экономический потенциал и людские ресурсы
Советского Союза были несопоставимы с немецкими. Население СССР в два с
половиной раза превышало население Германии. Хотя десятки миллионов
остались на оккупированной территории, все равно оставалось достаточно
мужчин, чтобы создать новую армию. Эвакуация промышленности на Восток и
практически полный отказ от гражданского производства (плюс помощь,
полученная от Соединенных Штатов по ленд-лизу) позволили снабдить
Красную армию всем необходимым. А вот Германия длительной войны
выдержать не могла.

В вермахт призывали всех юношей, которых не отбраковывали врачи. Из
молодых людей в возрасте от двадцати до тридцати лет в 1941 году
восемьдесят пять процентов уже носили военную форму. Иначе говоря, летом
41-го мобилизовали практически всех, кого могли. Людские резервы
Германии были исчерпаны.

Германия подготовила для вторжения в Советский Союз более мощный
кулак, чем для удара по Франции. Но немецкие планировщики исходили из
того, что победа над Красной армией будет достигнута в кратчайшие сроки.
Отклонение от этого плана исключалось. А ведь с самого начала было
понятно: если Красная армия избежит разгрома на линии Днепр — Двина, то
вермахту придется остановиться и перегруппироваться, чтобы продолжить
боевые действия. А длительной войны на истощение Германии не выдержать.

Ошибочно думать, что германские генералы открыли чудодейственный
рецепт победы. Летом 40-го на западном фронте, как и при нападении на
Советский Союз, вермахт не имел необходимых резервов. Топлива было
только на пять месяцев войны. Если бы не удалось сразу добиться успеха,
вермахт бы утратил наступательный потенциал и положение изменилось не в
пользу Германии (как это произойдет в войне с Советским Союзом). И в
40-м, и в 41-м немецкие генералы делали ставку на первую решительную
битву, на концентрацию бронетехники на главном направлении.

Французы в 40-м не выдержали. Советский Союз, куда более мощное
государство, располагая несравнимо большим потенциалом и пространством
для маневра, выстоял. Если бы не череда ошибок и преступлений
сталинского руководства, Гитлер или вовсе не решился бы напасть на нашу
страну, или вермахт был бы разгромлен далеко от Москвы.


Леонид Млечин

01.09.2011


Греция упала в штопор

Dariusz Rosati dla GW: Grecja wpadła w korkociąg


...

Rozmawiał Ireneusz Sudak 2011-09-03, ostatnia aktualizacja 2011-09-02 21:29:44.0

Nie wiemy, czy rząd ma wolę polityczną do przeprowadzenia cięć, nie ma reform strukturalnych, prywatyzacja jest opóźniona. A to właśnie dzięki niej można uzyskać pieniądze, nie zaburzając popytu wewnętrznego - mówi były członek RPP Dariusz Rosati

Ireneusz Sudak: Zgodnie z oczekiwaniami UE i MFW Grecja wprowadziła cięcia, zmniejszyła emerytury, podwyższyła  podatki itp. Efekt jest taki, że PKB spada o 7 proc., a deficytu nie uda się zbić do uzgodnionego 7,5 proc. Czy gospodarka jest zarzynana?

Dariusz Rosati: Cięcia nie powinny przekraczać granic rozsądku, bo powodują osłabienie tempa wzrostu gospodarki. Mogą podważyć
fundamenty wzrostu gospodarczego, z czym mamy do czynienia w  Grecji. Wzrasta relatywny poziom zadłużenia, a deficyt budżetowy rośnie. Grecja wpadła w korkociąg, z którego nie może wyjść. Cięcia powinny być rozsądne, nie skoncentrowane w aż tak krótkim czasie.

Z zaciskania pasa nie będzie wzrostu gospodarczego. A jak nie będzie wzrostu, kraje nie będą miały z czego spłacać długów - mówił w maju w Warszawie znany amerykański inwestor Mark Mobius. Czy Europa musi przyznać mu rację?

- Kiedy narzucano Grecji cięcia wydatków, nikt nie mógł wiedzieć, które metody będą skuteczne, a które nie. Teraz widać, że
najlepsze byłyby takie rozwiązania, które nie ograniczają popytu wewnętrznego.

Na przykład?

Grecja nie wykonuje zobowiązań. Z jednej strony nie wiemy, czy rząd ma wolę polityczną do przeprowadzenia cięć, nie ma reform
strukturalnych, prywatyzacja jest opóźniona. A to właśnie dzięki niej można uzyskać pieniądze, nie zaburzając popytu wewnętrznego. Ale z
drugiej strony w kraju są silne podziały wewnętrzne, wiele osób w Polsce zna historie z greckich hoteli, sklepów, taksówek, które nie wydają
paragonów. Administracja kraju jest przerośnięta i niesprawna. Rząd nie radzi sobie nawet ze ściąganiem podatków i zapowiada, że wynajmie do tego specjalną prywatną agencję. To kryzys państwa.

Co można teraz zrobić?

- Grecja już i tak jest niewypłacalna. Wydaje się, że Komisja Europejska dopuszcza taką możliwość, o czym świadczy dopuszczenie
prywatnych inwestorów do udziału w restrukturyzacji długu.
Moim zdaniem tylko jak najszybsze, uporządkowane bankructwo uzdrowiłoby sytuację w Grecji. Inwestorzy powinni ponieść konsekwencje
zbyt optymistycznych założeń. Europejskie banki sobie z tym poradzą, ale powinno się chronić banki greckie, które muszą zapewnić rynkowi
finansowanie, tak żeby mógł się podnieść z kryzysu.

Czy ograniczenia wydatków miały równie zły wpływ na inne kraje?

- Wprowadzenie cięć zawsze wywołuje impuls recesyjny, ale ani Portugalii, ani Irlandii, Hiszpanii czy Włochom nie grozi
niewypłacalność. W przypadku tych kraj owe cięcia wynikały z konieczności dostosowania gospodarek do trudniejszych warunków.

Zna pan przykład kraju, któremu cięcia wyszły na dobre?

- Takim państwem jest Łotwa, gdzie oszczędności były bardzo drastyczne i polegały np. na 30-proc. obniżce wynagrodzeń w sektorze
publicznym. I w przeciwieństwie do Aten nikt nie strajkował, nikt nie  robił zadym ani nie wylewał łez. Ale żeby to osiągnąć, potrzeba
zdeterminowanego rządu, sprawnej administracji i społeczeństwa gotowego do poświęceń. Żadnego z tych elementów nie ma w Grecji.

Tekst pochodzi z serwisu Wyborcza.biz - http://wyborcza.biz/biznes/0,0.html © Agora SA

Вклад интеллекта в экономическое развитие стран на Ближнем Востоке

Оригинал взят у pavel_slob в Вклад интеллекта в экономическое развитие стран на Ближнем Востоке
Уже не раз и не два в Сети, в частности в Живом Журнале, появлялись статьи сравнительного характера о том, сколько статей и книжек, научных работ, выпускается в Израиле и во всем арабском мире на душу населения.
Все данные, были в пользу еврейского государства....
Теперь этот факт можно увидеть наглядно, на приере диаграммы:




Источник

Характеристика на инженера Шмайсера - работника Ижевского оружейного завода.

Оригинал взят у kwas_1972 в Характеристика на инженера Шмайсера - работника Ижевского оружейного завода.
" Характеристика на инженера Шмайсера - работника Ижевского оружейного завода.

Особист Мухамедов дал оценку личным качествам великого немецкого оружейника

Особист Мухамедов в силу своей профессии и национальных качеств злобствовал исходя желчью указывая на безполезность Шмайсера который никакие работы выполнять не может (интересно за что ему 6 лет платили огромную зарплату?), никакой пользы не принёс, обладает капиталистической психологией и разлагающе действует на немецких специалистов.

А вот русский сержант Калашников был выше этой азиатчины, ненависти к немцу не испытывал, проявляя русскую солдатскую смекалку бегал для мастера Хуго за Жигулёвским через дорогу в 1-й гастроном. И в результате такого творческого симбиоза мы получили русское чудо-оружие...

Ну а мастер Хуго вместе со своими немецкими коллегами  правила игры понимал и на Ижевские первомайские демонстрации дисциплинированно ходил. Так и на его родине это был праздник...
Всё таки должна быть в Ижевске мемориальная доска на доме где жил и работал Шмайсер, Браницке и другие носители немецкой инженерной мысли!


"