clickkey (clickkey) wrote,
clickkey
clickkey

Михаил Горбачев - интервью о бывшим


Михаил Горбачев: Я сказал: «Прошу садиться». Но никто не сел




перейти к обсуждению ...

Интервью корреспонденту газеты «Гардиан» Джонатану Стилу




EPA




ДЖ. СТИЛ: С момента августовского путча прошло уже почти
20 лет. Оглядываясь назад, можете ли Вы сказать, что его можно было
предвидеть?



М.С. ГОРБАЧЕВ: На самом деле я его предвидел. Почему
я это говорю? Потому что в 1989 году мы провели первые свободные выборы
в нашей стране. Вы помните эти выборы — это была потрясающая история.
Раньше человек просто шел на избирательный участок, и там было всего
одно имя в бюллетене, и выбор заключался в том, вычеркнуть его или
оставить. Большинство не вычеркивали.


 Но на этот раз в бюллетене было от 7 до 17 фамилий, и в первый раз в
своей жизни люди могли обдумать разные варианты. Мы подготовили людей к
переменам. Они видели, что у них действительно есть выбор, и они
воспользовались им. По своим итогам это были беспрецедентные выборы. На
прошлых выборах коммунисты получали от 48 до 50% мест в законодательных
органах.


 На свободных альтернативных выборах 1989 года у нас 84% избранных
депутатов были коммунистами. Так что ошибались те, кто говорил, что
избиратели хотели свергнуть коммунистическую партию. Пришли новые люди,
много новых лиц. Это был момент, когда пришла масса новых людей, а потом
были выборы в республиканские органы власти, выборы в Верховный Совет и
съезды депутатов. Это как новые дрожжи добавили, и пошел процесс. С
этими дрожжами получился совсем другой хлеб, и это был очень позитивный
момент. Это был большой сдвиг.


 Но кто-то же должен был проиграть. Проиграла старая номенклатура и
те, кто годами сидел в законодательных органах. Номенклатура отбирала
тех людей, с кем удобно было работать. Таким образом они создавали свой
собственный мир.


 В результате выборов 1989 года потерпели поражение 35 секретарей
обкомов. У них были все ресурсы, но они все равно проиграли. На
следующий после выборов день перед началом заседания Политбюро царило
странное настроение. Я был поражен и помню ту ситуацию, как сейчас. Мои
коллеги собрались в зале, все что-то оживленно обсуждали. Я сказал:
«Прошу садиться». Обычная партийная практика: когда Генеральный
секретарь говорит: «Прошу садиться», люди рассаживаются.


 На этот раз этого не произошло. Это показало, что они стали более
свободно ощущать себя по отношению к Генеральному секретарю. То есть
выборы 1989 года изменили атмосферу. Они стали настоящим поворотным
пунктом. Все изменилось — в политике, в избирательной системе, в
государственной системе.


 Мои коллеги по Политбюро были недовольны. Когда я сказал:
«Поздравляю с этими результатами. Сейчас у нас 84% депутатов —
коммунисты» — один из членов Политбюро заметил: «Да какие это
коммунисты?» Они были недовольны, потому что многие из новых депутатов
были не те коммунисты, которые им нравились. Мой ответ был таков: «Это
те коммунисты, за которых проголосовали люди, потому что они им
доверяют».


 Это было началом раскола — и борьбы между прошлым и будущим.



— Это продолжалось в течение еще двух лет, и все же Вам
удавалось удерживать ситуацию под контролем. Так что же случилось в июле
и августе 1991-го, что привело к путчу?


— Нет, конечно, это не сразу привело к путчу.


 В декабре 1990 года на IV съезде народных депутатов они организовали
выступление депутата — женщины из Чечни. От имени группы «Союз» она
внесла предложение включить в повестку дня вопрос о доверии Горбачеву,
т.е. о том, чтобы освободить меня от должности президента. Не
получилось: съезд проголосовал не включать это вопрос. И закончился
съезд принятием моего предложения провести референдум о будущем Союза.
76% голосовавших на этом референдуме в республиках, где он проводился (а
это большинство республик, кроме четырех-пяти), поддержали идею
сохранить СССР в обновленном виде.


 Я хочу, чтобы вся эта история была рассказана. Люди голосовали за
сохранение Союза, и поэтому Ельцин стал нервничать. Перед референдумом
он сделал много разных заявлений, в том числе 19 февраля 1991 года — о
том, что «больше не может работать с этим президентом» и от Горбачева
надо избавиться. Но люди все равно проголосовали за сохранение Союза и
тем самым — за то, чтобы оставить Горбачева.


 Во время того съезда я не мог понять, почему это Лукьянов, который
был председателем Верховного Совета, так затягивает с моим предложением о
референдуме. Президент вносит предложение, и вот Лукьянов начинает
хитрить, тянуть, чтобы отложить голосование. Я спросил его в лоб: «Что
ты делаешь? Ставь мое предложение на голосование».


 Лукьянов испугался и поставил предложение о референдуме на
голосование, и съезд его поддержал. Но и после этого было несколько
попыток в партии и на пленарных заседаниях Центрального комитета поднять
вопрос о наделении большей властью правительства Павлова, о передаче
ряда полномочий президента премьер-министру, с тем чтобы власти у него
было больше. Проводились совещания, встречи в разных регионах,
организованные под разными предлогами, но в действительности для
обсуждения того, как избавиться от Горбачева.


 Вся эта внутренняя борьба достигла апогея в июне 1991 года. Силовики
— министры обороны, внутренних дел и КГБ — Язов, Пуго и Крючков
потребовали, чтобы их пригласили на заседание Верховного Совета. Каждый
из них выступил с речью, что, дескать, ситуация очень опасная и нужны
чрезвычайные меры. И при этом присутствовал вице-президент Янаев, а я
был в другом месте — на заседании комиссии, которая разрабатывала новый
союзный договор. Так что они действовали за моей спиной. На следующий
день вновь собрался Верховный Совет, и все депутаты в ходе голосования
поддержали меня, а не их. Это показало, что они не смогли победить
Горбачева в политической борьбе. Они могли сделать все, что угодно, со
мной лично, но общество им было не победить.


Все перешло в решающую стадию в июле 1991 года. К тому времени мы
разработали антикризисную программу, в рамках которой сотрудничали все
республики. Даже прибалтийские республики заявили, что будут ее
осуществлять. Это была очень интересная программа, имевшая все шансы на
успех.


У нас был также составлен новый союзный договор, готовый к
подписанию. 25 июля мы провели пленум ЦК КПСС и решили разработать новую
программу и представить ее на партийном съезде в ноябре. Жизнь
изменилась кардинально, и партии был необходим новый курс.


И это означало, что по всем основным направлениям, требующим решений,
мы вышли, несмотря на все трудности и борьбу, на рубеж, где у нас был
шанс на успех. Именно тогда они решили устроить переворот.


И тут я совершил ошибку. Я ушел в отпуск. Наверно, я мог бы обойтись
без этих десяти дней отпуска. Дата подписания союзного договора была
назначена. Я из Крыма по телефону разговаривал с Ельциным. Он был
озабочен тем, чтобы в зале, где пройдет церемония подписания, была
правильно организована рассадка, и представитель Российской Федерации
был в центре, а не сбоку, согласно алфавитному порядку. Вот такие детали
мы обсуждали, и я был уже готов лететь в Москву на подписание договора.


Но 18 августа прибыла группа лиц, явившихся без приглашения. Я снял
телефонную трубку, чтобы узнать, что это за люди и кто их прислал, но
связи не было. Телефон был отключен. Некоторые лживо утверждают, что у
Горбачева все же была связь и что он сам все организовал. Мол, Горбачев
думал, что при любом исходе выйдет победителем. Это чушь, полнейшая
чушь.


Эти люди хотели отстранить президента и сохранить старую систему. Вот
что им было нужно. Они потребовали, чтобы я написал заявление с
просьбой освободить меня от исполнения обязанностей президента ввиду
плохого состояния здоровья и передать полномочия Янаеву.



— В своем дневнике Раиса Максимовна писала — и это есть и в
Ваших мемуарах, — что Вы неоднократно требовали восстановить связь и
настаивали на том, чтобы это требование было передано в Москву. В
противном случае Вы прибегнете к крайним мерам. Что за крайние меры Вы
имели в виду?


— Это было маневрированием с моей стороны. Я же был под замком.
Вокруг резиденции было пять колец охраны, в том числе и пограничники, и
сотрудники МВД и спецслужб. Специальными транспортными средствами
блокировали все ворота и подъезды к резиденции, были поставлены
специальные контрольные посты.


Я просто хотел оказать давление на них, но при этом их не
спровоцировать. На самом деле они хотели спровоцировать меня, чтобы дело
дошло до столкновения и даже перестрелки, и так от меня избавиться.



— В действительности у Вас не было никаких крайних мер, которые можно было предпринять?


— Нет, не было. Мои крайние меры были дипломатические и политические.
Я их смог переиграть. Если бы люди в Москве не пришли в движение, я
оказался бы в подвешенном состоянии. Но здесь, в Москве, люди вышли
протестовать. Их возглавил Ельцин, и надо отдать ему должное — тут он
поступил правильно.



— Я был тогда в Москве.


— Прятались?



— Нет, я был у себя в квартире и в офисе. Не прятался.



Тут есть один важный момент. Ельцин призвал к всеобщей
забастовке. На следующий день я посетил два завода — ЗИЛ и имени
Орджоникидзе, они были рядом с моим домом, и там не было забастовки.
Рабочие шли на работу, как обычно. Я обзвонил друзей — они плакали. Они
говорили: то же самое произошло с Хрущевым, он был просто отстранен от
власти своими коллегами... И вот мой вопрос: если бы заговорщики в самом
начале арестовали Ельцина, переворот бы удался?


— В таких ситуациях сослагательного наклонения не бывает. Было
противостояние, и соотношение сил было таким, каким оно было.
Соответственно и решение. Я протестовал. Я слал свои требования в Москву
каждый день. Первое — вывести войска из Москвы и созвать съезд народных
депутатов или сессию Верховного Совета. Пусть заговорщики выступят
перед ними и скажут все, что хотят. Я также выступлю, а потом пусть
решают депутаты. Путчисты, конечно, знали, что успеха не добьются.


18-го я отверг их требования об отставке и выгнал их. Когда они
вернулись в Москву, у них было совещание в здании ЦК. И уже тогда у них
начался разброд. Те, которые оставались в Москве, сказали тем, кто ездил
в Крым: «Не получается. Надо остановиться». Болдин и другие — те, что
были в Крыму, ответили: «Вы нас подставили. Вы послали нас в Крым с
ультиматумом Горбачеву, а теперь говорите, «давайте не будем». Руководил
путчем Крючков. Он, используя все уловки, привлек остальных на свою
сторону. Лукьянов колебался. Он не созвал съезд. Язов колебался. 20-го
вся ситуация стала меняться. В Москве действовало два важных фактора.
Собралась масса людей, которые отказались расходиться. Сотрудники
«Альфы» и других спецслужб, которых заговорщики собирались использовать
для штурма Белого дома, сказали, что не будут выполнять подобный приказ.



— Так что Вы думаете, если бы они даже арестовали Ельцина и
посадили его, в то время как Вы были изолированы, путч все равно
провалился бы?


— Не думаю, что им удалось бы арестовать его. Ельцин находился в контакте с «Альфой».



— Когда Вы оглядываетесь на свою политическую карьеру, что вызывает у Вас наибольшую гордость?


— Перестройка. То, чего мы смогли достичь в стране и на международной
арене. Это имело огромное значение. Это предопределило ход событий —
завершение «холодной войны», переход к новому мировому порядку и,
несмотря ни на что, постепенный отход от тоталитарного государства к
демократии.


 На международной арене нам больше удалось сделать, чем во внутренних
делах, потому что августовский путч подорвал мои позиции и возможности.
Он подорвал доверие людей к Горбачеву. Но перестройка сделала процесс
реформ необратимым.


 И сейчас тоже пути назад нет. Это будет долгий процесс. Это долгий
путь, но люди получили свободу и возможность высказываться в политике.
Была гласность, перемены в экономике и в культурной сфере. Перестройка
создала то, чего нельзя отнять.


 Возможны откаты назад, но возврат в прошлое уже невозможен. Я
считаю, что мы продолжим движение в сторону демократии. Это переход к
демократии. Предстоит еще долгий путь. Я очень надеюсь, что люди в
Великобритании, и  в Америке, и в Китае поймут, что нам нужно время,
много времени, чтобы завершить наш переход успешно.


 План, выдвинутый президентом — модернизации в экономике, политике и
других сферах, — это хорошо, но возможности президента ограничены.
Необходима коалиция сил гражданского общества, демократических сил.


Но я вижу, что Путин его переигрывает. Путин создает всякие фронты,
так называемый «Народный фронт». Я не знаю, сколько у него будет этих
фронтов. Но это также означает, что у него не очень много веры в то,
чего может достичь «Единая Россия», и тут нужно отдать ему должное. Он
видит, что «Единая Россия» не может самостоятельно добиться успеха.


Опять же что будет опорой модернизации? Владимир Владимирович
призывает к стабильности. Он считает, мы должны сохранять статус-кво. Но
мы говорим: «Нет, если вы хотите сохранить статус-кво, то о какой
модернизации может идти речь?»



— Когда изменилась Ваша позиция? Вы в свое время очень
поддерживали Путина, а сейчас его критикуете. Когда и почему изменилась
Ваша точка зрения?


— Мне кажется, вы немножко оторвались от того, что происходит в
России. Я понимаю, как это бывает. Я болел четыре месяца, и тоже отстал.


 Возвращаясь к Путину — я высоко оцениваю его первый президентский
срок. Я очень поддерживал то, что он делал. Были ошибки и промахи —
например, его поведение после аварии «Курска».


Но он смог преодолеть тяжелое наследие, доставшееся ему от Ельцина.
Во всех сферах российской жизни царил хаос. В государстве разброд.
Регионы не соблюдали Конституцию. Они принимали десятки, сотни законов,
противоречащих российской Конституции. Армия была в тяжелейшем
состоянии. Экономика была в очень плохом состоянии — в состоянии
полураспада.


Путин смог преодолеть всю эту разруху. Он использовал разные методы.
Некоторые из них были авторитарными, но я думаю, что в то время
авторитарные методы были необходимы. Если бы это было все, что сделал
Путин, он все равно занял бы свое заслуженное место в истории.


Но потом наступил момент, когда я увидел, что он меняет избирательную
систему, отменяет выборы губернаторов российских регионов, отменяет
одномандатные округа. Я насчитал 20 изменений, которые я не мог
поддержать. Еще в 2006 году я написал статью для «Российской газеты»,
где все это раскритиковал.


 Конечно, мы должны благодарить бога за деньги, которые принесло нам
повышение мировых цен на нефть. Слава богу, у нас есть эта манна
небесная, но эти деньги и возможности не были использованы так, как
следует.


 Сейчас мы должны отдавать себе отчет в том, что мы стоим перед
волной социальных проблем, которые определят будущее страны, ситуацию в
области образования, здравоохранения и другие вещи. Если мы не сможем
успешно решить эти проблемы, модернизации в России не будет. Нам нужна
программа, отличная от того, что отстаивает Путин.


 Я даже критиковал Путина за зазнайство. Я отношусь к нему с
уважением как к политическому лидеру и человеку, но считаю, что его
нынешняя политика блокирует движение страны вперед.



— Можно я перейду к теме Афганистана? Когда Вы перечисляли
то, чем гордитесь, Вы не упомянули Афганистан. Но не было ли то, что Вы
приняли решение о выводе советских войск из Афганистана, достижением?


— Я не перечислил целый ряд вещей, хотя и горжусь ими, — например,
объединение Германии, разоружение и уничтожение ядерных ракет, но я
говорил, что на международной арене у нас было больше успехов, чем дома.
Поэтому мне стоит проверить вашу расшифровку интервью. Как говорил
президент Рейган, «доверяй, но проверяй».



— Это большое Ваше достижение — вывод войск из Афганистана и
попытка собрать вместе различные группы с целью национального
примирения...


— Много лет назад Маргарет Тэтчер сказала мне: «Прежде чем вторгаться
в Афганистан, вам нужно было посоветоваться с нами. Мы сотню лет
пытались управлять Афганистаном, и у нас ничего не вышло».



— А Бушу и Обаме следовало бы посоветоваться с Вами.


— Ну, я им это говорил. «Что вы нам посоветуете сделать в
Афганистане?» Я говорю: «Выводите войска». Помогите афганцам создать
политическую ситуацию, которая была бы более демократичной и сделала бы
возможным формирование какой-то власти, в центре и в провинциях, с
учетом их племенных особенностей, потому что без учета этого успех
невозможен. Поддержите бизнес, поддержите религиозных лидеров. Я все это
пытался делать. Затем выработайте некую договоренность и начинайте
уходить и заканчивать эту эпопею.



— Следует ли им вести переговоры с талибами?


— Им надо вести переговоры со всеми. Мы со всеми вели переговоры, в том числе с теми, кто против нас воевал.



— Есть одно большое отличие. Ваши военные согласились с Вами в
отношении вывода войск, но американские военные, к сожалению, думают,
что они все еще могут победить.


— Вы говорите со мной от имени Британии?



— Нет, от имени газеты.


— Но это британская газета. Почему вы всегда идете в фарватере Америки? Вы вторглись в Ирак.



— Это было очень плохо.


— Пожалуйста, вставьте это в статью. Я это не первый раз говорю. Такая страна, как Великобритания, не должна так действовать.



— У нас были очень большие демонстрации против этой войны.


— Но вы все же вторглись в Ирак. Вы последовали за американцами. Где была «Гардиан»?



— Мы были против. Мы писали редакционные статьи против этого.
Что может сделать газета, кроме как пытаться, и пытаться, и пытаться
убедить?


— Когда речь идет о нас, вы всегда говорите: Россия должна сделать
то-то и то-то. Люди в Британии и США были против войны в Ираке. Мы были
против нее. ООН отказалась дать санкцию на войну в Ираке, и тем не менее
Буш вторгся. Вся эта история о ядерном и химическом оружии — чистой
воды фикция. Им нужно было взять под контроль все нефтяные ресурсы
Ирака, и этот процесс продолжается.



— По поводу Афганистана какой совет Вы дали бы Обаме?


— Обама сделал заявление о выводе войск согласно определенному
графику, но сейчас выясняется, что они хотят стабилизировать ситуацию и
навести порядок, прежде чем уйти. Но порядок у себя должны наводить
афганцы, а не другие народы. Когда мы начали работать над соглашением о
выводе войск, мы начали вовлекать афганцев. На том этапе наши войска в
основном отошли в сторону. Они все меньше и меньше участвовали в боевых
действиях.


 Сейчас я меньше знаком с положением вещей в Афганистане, потому что не так пристально слежу за этим, как раньше.


 Что касается разногласий между американскими военными и Обамой, то
политика определена, народ и президент принимают политическое решение, а
не военные. Думаете, в нашей стране все аплодировали выводу войск? Хотя
большинство было «за».



— Даже Ваш ужасный оппонент Валентин Варенников согласился с выводом.


— К тому времени он уже вывез из Афганистана все, что ему было нужно.
Вам из Афганистана вывозить ничего не нужно. Вы — богатая страна.


 Просто задумайтесь. Хочет ли Британия следовать за Америкой повсюду,
куда она пойдет, даже если это ошибка и она ввязывается куда-то не
туда?


Британия — страна с опытом, историей, культурой, у нее всего этого
больше, чем у многих других стран в мире. Очень важно, чтобы вы
вырабатывали свою собственную политику. Конечно, я не ставлю под
сомнение союз между Британией и Америкой. Я считаю американцев друзьями,
но друзья должны говорить друг с другом строго.



— У них сейчас что-то вроде империи.


— Но почему вы должны быть ее частью?



— Мы и не хотим.


— Вы не должны быть кроликами. Вы не должны так подчиняться. На «Гардиан» я не нападаю. Нам ваша газета всегда нравилась.



— Теперь о Ливии. Что надо делать?


— Прекратить бомбардировки. Прекратить убивать людей. Прекратить
разрушение. Происходит убийство людей и разрушение, и я думаю, это
действительно вызов праву. Это вызывающее поведение. Руководство США и
НАТО осознает, что трудно будет сказать своим людям: надо ввести
наземные войска, чтобы контролировать ситуацию в Ливии. Они этого не
хотят. Но они думают, что бомбить допустимо. Я считаю, в этой ситуации
нужен совсем другой подход.



— Что, если Каддафи останется в Ливии еще на 20 лет?


— На самом деле он не занимает никакого официального поста. У него
нет должности, он даже зарплату не получает. Я считаю, нам следует
помочь найти выход путем посредничества. А какое может быть
посредничество, если посредник игнорирует действующее правительство и
желает иметь дело только с оппозицией? Ясно, что страна разделена. Вот
почему нам надо помочь вернуть ее к нормальной жизни, находя для этого
демократические механизмы, и помочь им достичь нужных компромиссов.


Когда я смотрю на Северную Африку, я думаю, что все это, наверное,
опять из-за нефти. Оказывается, нефтяные запасы Ливии, возможно, такие
же огромные, как у Саудовской Аравии. Это что, означает, что нужно
убивать людей, чтобы ими завладеть? Давайте обратимся в ООН и обсудим,
допустима ли нынешняя политика. Я говорю, что нет. Бедная демократия!
Под флагом демократии вытворяют все что угодно. И еще говорят, что
защищают демократию.



— Люди сравнивают «арабскую весну» с тем, что происходило в
Восточной Европе, и говорят, что это 1989 год Ближнего Востока. Вы
согласны с этим мнением?


— Давайте избегать аналогий. Это разные эпохи, разные времена, разные
культуры, разные обстоятельства. Это не значит, что я защищаю тех
лидеров в арабском мире и Северной Африке, что находятся у власти по
тридцать-сорок лет. Это плохо, но вы не можете положить этому конец
силами авиации, бомбардировкой, разрушением.



— Что делать, когда лидер вроде Асада в Сирии применяет против людей танки и оружие?


— Так в Сирии он применяет против людей танки, а в Ливии, получается,
допустимо применять против людей авиацию. И то и другое плохо. Вот все,
что я могу сказать. Мы должны искать политические и дипломатические
пути и, возможно, экономические, которые будут работать на политическое
решение этих проблем.


Я решительно против применения силы.


Я против того, чтобы люди в одночасье становились миллиардерами, как
это бывает у нас, и я против этого, когда мы наблюдаем подобное в
Северной Африке и других странах.



— Я был в Китае в 1989 году — освещал Ваш визит. Это было
время протестов на площади Тяньаньмэнь. Сегодня страна становится второй
экономической сверхдержавой...


— Китай — уже вторая сверхдержава. Вы были на площади?



— Да, был и видел, как Вам пришлось входить в Дом народных собраний через задний подъезд из-за толп у главного входа.


— Я решил не откладывать свой визит, хотя когда мы въехали в Пекин,
нам пришлось добираться какими-то окольными путями. Мы поступили
правильно. Этот визит был нужен. Я один раз пообщался с этими
демонстрантами. Меня об этом попросили, и я сказал, что надеюсь, мудрый
народ Китая мудро поступит в данной ситуации. Я не могу поддержать то,
как они в конечном счете действовали на Тяньаньмэнь.



— Вы что-нибудь говорили Дэн Сяопину?


— Да, я подчеркнул, что проблемы нужно решать демократическим путем.
Это было в официальной беседе. Вскоре после этого я был в Сорбонне и
сделал там такое же заявление. Если в стране с населением более
миллиарда можно расстреливать людей, это уже не мудрость.



— Если посмотреть на Китай сегодня, некоторые говорят, что
страна модернизировалась, уровень жизни значительно вырос по сравнению с
тем, что было 20 лет назад, и это притом что у них не было политической
реформы. Может, Вам стоило начать с экономических реформ, прежде чем
переходить к политическим?


— Нет. В СССР ничего бы не произошло, если бы мы так поступили. Народ
был исключен из процесса принятия решений — абсолютно от него отрезан.
Наша страна и Китай были на совершенно разных ступенях развития, и у нас
для решения проблем нужно было включать в процесс народ.


Вы думаете, китайцам удастся избежать трудного выбора в какой-то
момент? Наступит время, когда им придется принимать решение относительно
политических перемен, и они уже приближаются к этому моменту.


Давайте посмотрим на Китай реалистично, уважительно и очень
объективно оценим, что там происходит. Я согласен с тем, что опыт Китая
заслуживает уважения и поддержки. Какой сегодня в Китае ВВП на душу
населения?



— Выше, чем 20 лет назад.


— А цифра?



— Не помню. Я спрашивал, чем Вы больше всего гордитесь в
своей политической карьере. Можно теперь спросить, о чем Вы больше всего
сожалеете?


— Жалею, что опоздал с реформированием партии. В апреле 1991 года был
момент, когда на пленуме ЦК я сделал заявление, что ухожу в отставку.
Политбюро ушло на совещание и заседало без меня три часа. Мне
рассказывали, что меня там сильно критиковали и зашли в этом далеко.
Через три часа они пригласили меня обратно и попросили забрать назад мое
заявление об отставке.


А тем временем мои сторонники в Центральном комитете начали сбор
подписей, и более сотни человек поставили свои имена под идеей создания
новой партии.


Сейчас я думаю, мне надо было воспользоваться тем моментом и создать
новую партию, а также настоять на своем уходе. Партия стала тормозом
реформ, хотя сама их и начала. Но они все думали, что реформы должны
быть лишь косметическими. Они думали, достаточно подкрасить фасад, а на
самом деле в самом здании оставалось бы все то же самое.


Так что я совершил ошибку, не настояв на отставке. Мне надо было уйти в начале 1991-го. Это первое, о чем я жалею.


Второе, о чем я жалею, это то, что мы опоздали с реформированием
Советского Союза. СССР — это было большое достижение. Это был феномен.
Он сыграл важную роль в жизни всех наших народов, но нуждался в
демократизации. Из-за того, что этого не было сделано в нужное время,
пошел процесс распада. Нам почти удалось его остановить и реформировать
Союз. Но внутри партии — и это первый момент, о котором я говорил, —
начало происходить нечто такое, что сорвало этот процесс.


Один важный практический и тактический момент, который мы упустили, —
нужно было улучшить ситуацию на потребительском рынке. Нужно было
действовать, когда в магазинах опустели полки. Около 105 миллиардов
рублей по-прежнему расходовалось на вооружение. Если бы мы взяли из
бюджета 10-15 миллиардов, чтобы наполнить потребительский рынок
товарами, это обеспечило бы нам поддержку. Старая номенклатура, а также
Ельцин и его люди придерживали запасы продовольствия вместо того, чтобы
пустить их в магазины. Тем не менее мы понемногу выпутывались и из
этого.


Еще одна ошибка — в том, что я, наверно, был слишком либерален и
демократичен по отношению к Ельцину. Его следовало отправить послом в
Британию или, может, в какую-нибудь бывшую британскую колонию.



— Очень немногим предоставлялась возможность оставить свой
след в истории, и у Вас, безусловно, это получилось. Я был на Вашем
80-летнем юбилее в Лондоне в Альберт-холле в марте этого года. Не знал,
что Вы можете так здорово петь, и у Вас есть этот скрытый талант.


— Если нужно, я стану эстрадным певцом. Раисе нравилось, когда я пел.



— Благодарю Вас за интервью.




18.08.2011



Subscribe

Comments for this post were disabled by the author